Москва слезам не верит [сборник] - Данил Лукич Мордовцев

народные волны с ревом, заглушавшим набатный гул колоколов… В темноте двигавшиеся нестройные массы казались каким-то разорванным на огромные куски тысяченогим и тысячеголовым чудовищем.

— Богородицу грабят! — выделялись из этого рева страшные слова, как выделяется из рева морской бури отчаянный выстрел утопающего корабля.

Амвросий невольно вздрогнул и прижался в угол кареты.

— Боголюбскую Богородицу грабят! — ближе и явственнее зеванула чья-то широкая глотка.

— Тю-тю, дурни, — огрызнулся неугомонный служка, сидя на козлах.

— Давай грабителя! Давай еретика!

— Давай им! Кого там?.. Овеча порода! — ворчал служка.

— «Разнесем!» «Мы ему покажем, как козам рога правят». «Мы ему дадим Кузькину мать!» «Стой, братцы, за Богородицу!»

В окне кареты показалась белая, нежная рука и крестила толпу…

— Ишь матушка игуменья из кареты нам ручкой делает, — закричал кто-то, завидев в темноте каретного окна бледную руку архиепископа.

— Благослови, матушка! — кричал другой голос. — За Богородушку стоять идем…

Толпы ринулись дальше, и карета продолжала свой путь.

Страшен был этот путь по мрачным улицам беснующейся Москвы. Кругом тьма кромешная, и в этой тьме еще более дико раздавался крик людей, звон колоколов и отчаянный вой собак. К этому присоединялось карканье птицы, которая металась по темному небу, боясь опуститься на Москву, сесть на крыши домов и на городские стены, которые тоже, казалось, взбесились и кричали.

Карета мчалась к Донскому монастырю. И в дальних кварталах слышались те же крики, отворялись и затворялись ворота, гремели запоры, стучали ставни, кричали и плакали люди.

— Богородицу грабят! — раздавались женские и детские голоса по глухим переулкам. — Турка грабит!

— Матушки! Страшный суд пришел!.. Звезды померкли, солнышко потухло… Турка идет на Москву.

— Помогите, православные, помогите! Умираю… ох, смертушка моя…

Это была действительно ночь смерти, как бы завершавшая собою тот страшный чумной цикл, чрез который, как чрез три-сорокадневные мытарства, прошла Москва, чтобы вступить с плачем и скрежетом зубов в самый ад. И она вступала теперь в эту адскую область.

Амвросий ехал молча. В ушах его стоял набатный звон, и словно разрывались в мозгу и в сердце страшные людские крики, возвращавшие его сюда, в эту адскую область, в эту кромешную тьму, между тем как перед глазами его проносились какие-то яркие, разорванные и разметанные в пространстве и во времени обрывки, клочки из всей его жизни: то стены бурсы, облитые ярким светом месяца в тихую лунную ночь; то массивная греческая книга, из-за которой выступали строгие лица подвижников; то лицо матери, стоящей у ворот и махающей белою хусткою во след фуры, которая увозила куда-то далеко черноголового мальчика; то момент пострижения в монашество, когда откуда-то, словно с купола лавры, неслось пение — «Аксиос аксиос-аксиос!» и когда чья-то рука холодными ножницами прикасалась к его голове, а потом эти ножницы звякали об пол, и раздавался голос «подаждь ми ножницы сия…». И ножницы опять прикасаются к голове, с визгом отрезают прядь волос, и холодно-холодно становится голове и сердцу…

И теперь холодно голове… Что-то как будто ходит под волосами, поднимает их, шевелит ими, и дрожь пробегает по всему телу… Да, шевелятся волосы, они ожили, они ходят по голове… Клобук поднимают ожившие волосы…

Амвросий снимает с головы клобук.

— Далеко еще до монастыря? — спрашивает он. — Я ничего не вижу.

— Нет, дядюшка, недалеко уж, — отвечает Бантыш-Каменский.

— А мы точно целую вечность проехали…

— Да, долго… Вы правы, илоты пошли на Афины, — задумчиво поясняет Бантыш.

Наконец, карета подъехала к Донскому монастырю. Там, по-видимому, никто еще не спал, везде виднелись огни. У ворот стоял привратник. Карету окликнули: «Кто едет?»

— Я, архиерейский племянник, — поспешил ответить Бантыш, высунувшись из окна кареты.

Карету впустили в ворота. Незамеченный никем, Амвросий быстро прошел, вместе с племянником в настоятельские кельи, неся клобук в руке. В образной они увидели, что кто-то стоит у аналоя и читает: «Царь бо царствующих и Господь господствующих приходит заклатися и дадися в снедь верным. Предходят же сему лица ангельстии со всяким началом и властию, многоочитии херувимы и шестокрылатии серафимы, лица закрывающе и вопиюще песнь: аллилуйа, аллилуйа, аллилуйа».

— Мир ти! — раздался вдруг тихий голос.

Тот, что стоял у аналоя и читал, высокий белокурый монах с наперсным крестом, с удивлением поднял голову и отступил от аналоя.

— Мир ти! — повторил тот же голос.

— И духови твоему, — отвечал читавший нерешительно.

— Епифаний, друг мой и искренний, ты не узнаешь меня? — продолжал Амвросий (это говорил он).

— Владыко!.. Боже мой!

И тот, кого Амвросий назвал другом своим, Епифанием, с ужасом попятился назад. От изумления или от страха он, по-видимому, онемел.

— Епифаний!

— Владыко! Что с тобою! Что случилось?

— В Москве чернью овладело безумие… Мор и страх лишили народ последнего рассудка… Теперь они кричат, яко бы я велел ограбить Богоматерь Боголюбскую, и ищут главы моей.

Он тихо опустился на складное сиденье, поставил клобук на стол и перекрестился… Высокий монах упал на колени и со слезами припал к рукам архиепископа…

— Не сетуй, друг мой! Судьбы Господни неисповедимы…

— Но, Боже мой! Ты взгляни на себя, владыко! — вскричал монах, всплеснув руками.

— Что ж, друже мой! Страх смерти пройде сквозе душу мою, — тихо отвечал Амвросий.

— Нет! Нет! Я боюсь сказать тебе! — с прежним отчаянием повторил Епифаний.

— Да что же? Я ко всему готов…

— Ты не видел себя… ты… — Епифаний остановился.

— Что же я, друг мой?

— Взгляни на свои волосы, владыко… Еще утром они были черны, как крила ворона… а теперь они седы, как у ветхого старца!

Амвросий, закинув руку за плечо, взял прядь своих густых волос и поднес к глазам; они действительно поседели.

Как-то странно дрогнула при этом бледная рука архиепископа, которая за час до этого благословляла безумную толпу, жаждавшую его крови… Но кроткая улыбка осветила его лицо.

— Да… они седы стали… скоро в час един… да, да…

И он задумчиво и грустно перебирал рукой эти седые волосы чужие, не его… его волосы еще днем сегодня отливали на солнце, как вороново крыло… а теперь они белые, незнакомые какие-то волосы…

— Да… да… белы, аки снег… чище стали, очистились… Окропил их Господь иссопом страха смертного, и паче снега убелилися они… — тихо, качая головой, говорил он.

А Епифаний, безмолвно стоя на коленях перед ним, беззвучно плакал, закрыв лицо руками.

— Да… да… да… Скоро убелил Господь… Тысящи лет пред очима Его яко день един…

Набатный звон, однако, доносился все слабее и слабее.

Вошел и племянник Амвросия и также с ужасом отступил, увидев, что несчастный спутник его поседел на пути от Чудова монастыря к Донскому, вот почему так долог казался им этот